История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Все способствовало усугублению зла. Народы Трира, Лангра и других галльских городов [7], принявшие сторону против Виндекса [8] и испытавшие суровость Гальбы, смешивали свои жалобы с ропотом солдат, рассеянных среди них, и пугали их даже мнимыми опасностями. Дело зашло так далеко, что послы из Лангра, прибывшие по древнему обычаю принести легионам символы гостеприимства и дружбы [9], едва не вызвали своими речами мятеж в армии; а когда Гордеоний Флакк приказал им тайно уехать ночью, распространился слух, что он велел их убить. Вследствие этого встревоженные легионы объединились для взаимной защиты тайным союзом, к которому присоединились даже вспомогательные войска, ранее враждовавшие с ними. Ибо, как говорит Тацит, дурные люди легче сговариваются для войны, чем сохраняют согласие в мирное время.
В таком положении дел наступило 1 января – день возобновления присяги на верность императорам. Легионы Нижней Германии под командой Виттелия принесли ее, но с большим трудом и признаками отвращения. Только старшие офицеры произнесли слова клятвы; остальные хранили молчание, каждый ожидал, что сосед проявит инициативу, и все, как обычно в щекотливых случаях, готовы были с жадностью последовать тому, чего никто не решался начать. Заговор недовольства был всеобщим; однако между легионами были различия: солдаты Первого и Пятого легионов дошли до наглости швырять камнями в изображения Гальбы; Пятнадцатый и Шестнадцатый не выходили за рамки ропота и угроз.
В армии Верхнего Рейна четвертый и восемнадцатый легионы без всяких церемоний отвергли Гальбу, разбив его изображения; и чтобы избежать упреков в открытом мятеже против империи, солдаты принесли присягу сенату и римскому народу – именам, давно забытым. [Примечание: Имеется в виду, что формально солдаты присягали республиканским институтам, но на деле это был лишь предлог для отказа от верности Гальбе.] Понятно, что в таком движении некоторые выделялись смелостью и становились заметными как вожаки и знаменосцы мятежа. Однако никто не произносил речей и не взбирался на возвышение, чтобы быть услышанным солдатами, потому что у них еще не было того, перед кем можно было бы выслужиться подобным образом.
Главнокомандующий Гордеоний Флакк не предпринял никаких усилий, чтобы усмирить ярость мятежников; он не пытался ни удержать колеблющихся в повиновении, ни ободрить верных. Вялый, трусливый, робкий и свободный от пороков лишь потому, что у него не хватало сил быть порочным, он оставался простым зрителем беспорядков, которые должен был предотвратить. Легаты легионов и трибуны подражали бездействию начальника. Лишь четверо центурионов осмелились проявить рвение в защиту Гальбы и его изображений от оскорблений мятежников. Но они только разъярили солдат, которые схватили их и заковали в цепи. После этого примера не осталось и следа ни верности, ни памяти о присяге, данной Гальбе; и, как обычно бывает в мятежах, мнение большинства вскоре стало единственным и увлекло за собой всех.
В ночь с первого на второе января солдат, несший орла четвертого легиона, прибыл в Кёльн, где находился Вителлий, и, застав его за столом, сообщил, что его легион и восемнадцатый отказались повиноваться Гальбе и присягнули именам сената и римского народа. Эта присяга явно была лишь предлогом: решили ухватиться за судьбу, пока она еще не определилась, и не сомневались, что Вителлий должен предложить себя войскам, искавшим императора. Он немедленно отправил гонцов к подчиненным ему легионам и их командирам, сообщив, что армия Верхнего Рейна более не признает власти Гальбы; следовательно, если это считать мятежом, нужно готовиться к войне, а если предпочесть единство и мир – избрать нового императора. И в последнем случае он намекал, что гораздо безопаснее выбрать того, кто уже под рукой, чем искать неизвестного претендента вдали.
Первый легион был ближе всего, а Фабий Валент – самым горячим из старших офицеров. На следующий день он явился в Кёльн с отрядом кавалерии и провозгласил Вителлия императором. Это провозглашение сопровождалось такой непристойностью, которую можно было бы извинить поспешностью, если бы новый император не добавил к ней манер низких и совершенно презренных. Солдаты вытащили его из комнаты в обычной одежде, без всяких знаков достоинства, и понесли по улицам, в то время как он держал в руке обнаженный меч, который, как говорили, принадлежал Юлию Цезарю и хранился в Кёльне в храме бога войны. После церемонии, вместо того чтобы вернуться в свою штаб-квартиру, Вителлий сел за стол в доме, где ему приготовили угощение, и вышел оттуда лишь тогда, когда помещение охватил огонь. Все присутствующие испугались этого происшествия, как зловещего предзнаменования. «Будьте уверены, – сказал Вителлий, – это свет, пришедший нам на помощь». И это, если верить Светонию, было все, что он сказал солдатам в столь важный момент.
Это поведение, столь недостойное величия верховной власти, не помешало ему быть немедленно признанным всеми легионами Нижней Германии; точно так же армия Верхней Германии, забыв о именах сената и римского народа, которыми прикрывалась, присягнула на верность Вителлию – явное доказательство того, что в предыдущие два дня республика была для нее лишь предлогом, а не предметом искренней преданности.
Жители Кёльна, Трира и Лангра соперничали в рвении с армиями, предлагая войска, лошадей, оружие, деньги. Это было настоящее соревнование между городами и частными лицами, причем не только среди начальников колоний и высших офицеров, которые, будучи богаты, могли делать такие предложения без стеснения и к тому же питали после победы самые лестные надежды; даже рядовые солдаты приносили свои скромные сбережения, а те, у кого не было денег, отдавали портупеи, военные украшения, посеребренные доспехи – то ли в каком-то исступлении, то ли из корысти.
Вителлий, стараясь похвалить усердие, которое ему выказывали солдаты, принял имя Германика, которым они его наградили; но по каким-то причинам он отказался от титула Цезаря, а звание Августа, не отвергая окончательно, отложил на потом. Вначале он принял несколько довольно разумных мер: поручил римским всадникам ряд должностей, которые прежние императоры отдавали вольноотпущенникам; проявил к солдатам ту же снисходительность, которую мы уже отмечали и хвалили у Отона, и распорядился, чтобы казна выплачивала за них те поборы, которые центурионы взимали со своих подчиненных.
Толпа, всегда неистующая в революциях, в которых принимает участие, требовала смерти многих людей. В таком правителе, как Вителлий, уже было достоинством то, что он не всегда удовлетворял эти кровавые требования и иногда обманывал их хитростью, заковывая в цепи тех, чьей смерти добивались. Ибо среди этих неистовых людей он мог открыто проявлять жестокость, но для того чтобы проявить милосердие, ему приходилось их обманывать. Так был спасен Юлий Бурдон, командующий рейнской флотилией. Он способствовал гибели Фонтея Капитона, и солдаты, капризу которых было угодно мстить за него (хотя при жизни у них не было особых причин его любить), требовали смерти Бурдона. Вителлий приказал арестовать его, а когда старые ненависти забылись, даровал ему свободу. Цивилис, знаменитый батав, который впоследствии доставил римлянам немало хлопот, также был спасен в описываемый момент от мести солдат, считавших его, вероятно, предателем империи. Он был заподозрен Фонтеем Капитоном в мятежных замыслах, отправлен при Нероне в Рим, но оправдан Гальбой. Вителлий пощадил его из политических соображений, чтобы не раздражать гордый народ, среди которого Цивилис занимал высокое положение. Среди тех, чью смерть новый император разрешил по требованию солдат, наиболее примечательны четверо центурионов, сопротивлявшихся мятежу против Гальбы. Их верность была преступлением, которое мятежники не прощали.
Партия Вителлия, уже весьма могущественная сама по себе, вскоре еще более усилилась. Германские войска задавали тон соседним провинциям. Валерий Азиатик, командовавший в Бельгике, и Юний Блез, наместник Лугдунской Галлии, признали Вителлия. Войска, охранявшие Рецию, последовали их примеру. Армия Британии, несмотря на внутренние раздоры и несогласие со своим начальником, также объединилась в поддержку нового императора. Ею командовал Требеллий Максим – человек вялый и неопытный в военном деле, презираемый за трусость и вдобавок ненавидимый
